Все статьи

Даниил Цыганков.Пиррова победа, Александра Солженицына

Кого из писателей ХХ века можно поставить рядом с Солженицыным по глубине воздействия на общественную жизнь? Он бился более четверти века с самой страшной тиранией, которая когда-либо существовала на Земле, и победил. Почему же он ужаснулся плодам этой победы?
Даниил Цыганков


Со школьных лет нам известно, что в общественной жизни России исключительное место занимали писатели и публицисты. В отечественной историографии и литературоведении за ними закрепилось наименование "властитель дум". Пожалуй, Александр Исаевич Солженицын - один из немногих русских советских писателей, кто обладает достаточными символическими ресурсами, чтобы играть эту типичную для России роль.
Если проследить социальную траекторию Солженицына - от небольшого городка близ Кавказа, где он родился 11 декабря 1918, до Москвы и Нью-Йорка, от церкви Святого Пантелеймона, с которой связаны его первые детские впечатления, через экибастузскую лагерную забастовку до прямого эфира ОРТ, от доминируемого "лишенца" до одного из самых известных людей России XX столетия, от голубенькой новомирской книжки до WWW-страниц (например, http://www.chat.ru/~teljonok/ и http://www.soc.pu.ru/gallery/solzhenitsyn/), то в его символических практиках можно выделить и волю к доминированию, и поиски исторической правды, и беззаветную любовь к России.

Читая его автобиографию "Бодался теленок с дубом", которая писалась частями с мая 1967 года и не закончена до сих пор, можно лучше всего объяснить стиль коммуникативной деятельности Солженицына - не менее важный, чем содержание его суждений. Внешний слой "Теленка", соответствующий авторской концепции, презентует Солженицына как последовательного носителя Божьего промысла, раз и навсегда избравшего путь борьбы и правдоискательства. Деконструируя текст, можно обнаружить другого Солженицына - борца, до последней использовавшего официальные возможности, и лишь затем перешедшего к открытому протесту. Третий Солженицын встает со страниц воспоминаний его близких - это художник, вытолкнутый в диссидентство после попытки сотрудничать с системой.

В годы господства коммунистического режима схемы оценивания и восприятия Солженицына были схожи с воззрениями тех подсоветских людей, которые - воспользуемся метафорой Ивана Ильина - "выработали маску условной "лояльности" и ушли "в духовную катакомбу". Коммунистическая идеология, пользуясь ослаблением связи между именем и смыслом, овладела "означающим", обращенным в пустой орнамент, и пыталась вести за собой обманутую толпу к "тайне" (светлому будущему), которая объявлялась собственностью коммунистической партии, а толкование пути опять же находилось в монополии коммунистической идеологии. Солженицын подрывал эту монополию, восстанавливая прерванную связь, апеллировал к личности, и поодиночке люди выходили из-под влияния идеологии, выбирались "из-под глыб".

Правила игры в коммуникационном пространстве современной России выводят авторитарные суждения за пределы матрицы, структурирующей производство символических благ (эта матрица блокирует или видоизменяет дискурс, либо сообщает ему дополнительное влияние). Солженицын реализует в культуре репрессированные возможности метафизики - это один из возможных способов зрения, утраченных за годы господства коммунистической идеологии - для критики ее самой. Но крушение господства коммунистической идеологии имеет среди своих последствий и "Конец идеологии" как таковой. Господствующее ныне в поле политики коммуникативное поведение имеет другой ритм, нежели архаичная коммуникация писателя. Солженицын не попадает в такт, и вытесняется на периферию поля политики.

В годы борения с коммунистическим Левиафаном стиль проповеди приносил успех. После краха коммунизма Солженицын не сумел сменить свои автоматические стратегии, отрефлексировать, что новая эпоха требует другого стиля - не проповеди, а шоу, порой даже - шутовства (люди с меньшим первоначальным символическим капиталом, такие как Н. Михалков и В. Жириновский, хорошо это поняли). Сейчас недостаточно вскрывать, вытаскивать наружу репрессированное, возвращать связь между знаком и референтом, означающим и означаемым - это доступно стилистически любому достаточно опытному журналисту. Общеизвестное - не вытесненное, не новое, потому нет отзвука современной солженицынской коммуникации. Былая монополия сменилась плюрализмом производства мнений. Нет монополии на правду, нет борьбы солженицынской Правды и "партийной правды", а "Правда" стала всего лишь одной из многих газет, и нет политического смысла именовать ее и далее "лживой". Короче говоря, "слово" Солженицына было эффективно при разрушении монополии, но в рамках плюралистической модели политического производства оно малоэффективно воздействует на поле политики.

Борьба за доминирование, которая была для Cолженицына центральной во всех полях, где он позиционировался, требует непрерывной корректировки стратегий, скорейшего овладения специфическими практиками и обретения соответствующей идентичности. В 60-е Солженицын верно оценил незанятость виртуальной позиции "властителя дум" в литературе, и развернул борьбу за переопределение правил литературного поля, чтобы эта позиция "первый русский писатель", на которую "назначала" партия (в тот момент - Шолохов), могла заместиться позицией "властителя дум", которая зависела - в русской традиции - от публики. К концу 60-х Солженицын создал и занял эту позицию - в одном из многочисленных писем ему находим: "Вы стали не только властителем дум, но гораздо большим - тем, кого в прошлые времена называли Учителем жизни" (приводится в книге Н. Решетовской "Отлучение"). Когда Солженицын осуществил свой исход в поле политики он не оценил, что в этом поле позиции "властитель дум" нет. Можно быть лидером фракции, "вождем Русской Партии", короче - агентом поля политики, но нельзя быть агентом поля литературы в позиции, отнесенной к полю политики. Интервенция Солженицына из поля литературы в поле политики зашла столь далеко, что следующим естественным шагом должно было стать позиционирование там с вытекающими из этого - интериоризацией правил игры (нельзя доверять только чувству), проведением повседневной политической работы - орган печати, конференции, сплочение сторонников, управление фракциями в своей партии и т.п. Кому как не Солженицыну, скрупулезно изучившего Ленина, не знать, что следует делать в подполье, что - в эмиграции, что - в легальных условиях.

Но Солженицын не доводит до конца свою реконверсию, принятие верной идентичности блокируется специфическим культурным капиталом, наследованным от русской литературы и политической мысли. Писатель-де должен объединять народ, а не разъединять; пророк - он для всех (даже если никто не слушает, а то и побивают камнями), а лидер партии - изначально для части народа. Идентичность политического лидера либеральных консерваторов у Солженицына остается вытесненной и проявляется лишь в текстах, которые и воспринимаются поныне (и как обычно) в качестве политических, будь это "Прямая линия" в "Комсомольской правде" в апреле 1996 или "Двучастные рассказы" 1995-96 годах. Отказ от специфических практик в требуемом объеме отбрасывает Солженицына в доминируемое положение.

Здесь не поможет и попытка заручиться поддержкой доминирующих - президента, ряда губернаторов, партийных лидеров: ни на одном из уровней власти ныне невозможно волевым усилием решить фундаментальные проблемы бытия России. Власть более не имеет формы запрета и исключения, предела, положенного свободе; она имеет дисперсный, рассеянный характер, лишенный и единого центра, и единой воли, и единой направленности воздействия. Субъекты социального пространства, разрыхленного последним десятилетием, оперируют сами по себе, решая свои проблемы без великой русской литературы, без пророков, без вождей, без борцов, без героев, и не ориентируясь на "общее дело" - "Божие", "государево" или "земское". С другой стороны, влиятельные агенты поля власти не заинтересованы сейчас в поддержке социальной рефлексии и критики действительности - для них эпоха больших перемен уже завершилась; естественно они не заинтересованы в новых символических революциях. И потому ими блокируется солженицынская коммуникация, направленная на защиту базовых ценностей гражданского общества - развития местного самоуправления и обеспечения доступа к образованию. Новому доминирующему классу не нужны граждане, независимые от бюрократии и образованные, то есть способные сопротивляться навязываемым сверху господствующим определениям. Со временем доминируемые осознают, что их специфические интересы ущемляются, и начнут борьбу за переопределение легитимного консенсуса в социальном пространстве. Естественно, наиболее ущемленной является провинция, но разрыв между господствующими и подчиненными позициями не обязательно приведет к тому, что дискурс Солженицына о земстве достигнет провинциального адресата. Есть и другие мощные претенденты на его внимание, и обладающие партийной структурой, от создания которой Солженицын отказался.

Не раз дебатировался вопрос о возможности Солженицына выдвинуться в президенты России. Если говорить о прошедших выборах, то вплоть до 1990 года А.И. был лишен возможности (в отличие от Сахарова и западнической фракции) непосредственно заниматься политикой. Черняев (помощник Горбачева) в своих мемуарах ясно указывает на нежелание генсека возвратить гражданство Солженицыну в 1988-89 гг. ("Шесть лет с Горбачевым"), когда на фоне растущих тиражей личное вмешательство А.И. в политику давало ему шансы - после смерти Сахарова - стать объединеным лидером оппозицию Центру и Горбачеву. Конечно, это нельзя объяснить только объективным противоречием между партийной идеологией и антикоммунистическими диспозициями писателя. Как отмечает другой помощник генсека - Шахназаров, у Горбачева сказалось "классовое чувство. Они оба земляки, только Солженицын внук, а Горбачев из крестьян" ("Цена свободы: реформация Горбачева глазами его помощника").

Еще один шанс был в августе 1991, когда Солженицын мог бы (подобно Растроповичу) прилететь в Белый Дом и возглавить сопротивление, потеснив Ельцина (но тот только что был избран президентом и сам уловил момент...). Вариант Гавела хорош именно уникальным стечением обстоятельствам - лидер оппозиции должен придти в "центр революции" в момент падения правящего режима (Сам Солженицын блестяще описал это в "Марте 17", когда даже второстепенные социалисты проникли в Таврический Дворец и сумели создать мощный центр силы - Совет рабочих и солдатских депутатов). На выборах 1996 уже - по многим причинам - было поздно. Если говорить о выборах 2000 года, то надо учесть возраст и болезни писателя. Конечно, после августа 1998 система власти олигархов оказалась в значительной степени подрубленной (кстати, именно А.И. в ноябре 1996 запустил в оборот меткий термин "олигархия" в статье "К нынешнему состоянию России", опубликованной впервые в "Монд". Затем его похватили журналисты - известинец Александр Привалов, Андрей Фадин из "Общей газеты" и Василий Сафрончук из "Советской России").

Но кто сумеет воспользоваться ослаблением системы российского олигархического капитализма в политическом плане? Скорее всего, региональные прогубернаторские "партии власти" и КПРФ-НПСР (в силу разветвленной структуры). Из региональных лидеров Солженицына мог бы поддержать только тверской губернатор Платов, который выиграл в 1995 г. выборы с опорой на земские идеи писателя и при его поддержке. Попробовать разыграть карту союза с Александром Лебедем, о котором Солженицын не раз высоко отзывался в 1996 году? Но, похоже, нынешний красноярский губернатор еще тогда проигнорировал протянутую руку - на вопрос корреспондента финского телевидения о наличии в России людей, "которые формируют моральные ценности", Лебедь ответил "Были ведь в России Достоевский, Толстой. С ними можно было не соглашаться, спорить, но они были... А сегодня таких ориентиров нет" ("Русская мысль", февр. 1997). В любом случае, если нацелился на президентский пост, надо становиться "политиком": заинтересовывать инвесторов, договариваться с прессой и прочее; в качестве "властителя дум" выборы не выиграть.

Можно ли с уверенностью сказать, что «дело Солженицына», которое насчитывает уже 35 лет, закрыто? Видимо, нет. В случае надлежащего изменения политической ситуации Солженицын имеет резервы для воздействия. Вспомните только последний пример - "Россия в обвале" появилась на прилавках за пару месяцев до вполне реального августовского обвала...

Источник www.forum.msk.ru

Тем временем:

...
А на другой день за обедом досказал: оттого мы ничего не знаем, что и
узнавать, должно, нечего. А тебе к чему нужно знать?
А я сказал -- да, а жить-то как же? А узнавать есть чего, хоть бы то,
отчего мы хотим знать все, если и узнавать нечего, все живет само собой в
черноте и пустоте. Отчего кругом томление и борьба? Вот мы прожили немного
после революции и уж увидали, как легко устроить всех сытыми и довольными,
лишь бы осталась у нас власть нас самих. Но нам захотелось знать, и не нам
одним.
Отец помолчал и перестал есть. Я всю жизнь -- сказал он вечером --
работал, кормил вас и одевал, не мог никогда не думать, а теперь привык.
Теперь жизнь другая, и я все растерял. Но я люблю тебя, и ты, может, выйдешь
на большую дорогу, тогда делай, что хочешь, а я не могу, я уморился и сидя
сплю. Я только жду хорошего, а какое оно, не могу узнать. Всю жизнь я ждал
чего-то хорошего и тебе отдаю эту надежду.
На другой день я так же лез с работы через забор и Волчек встретил меня
любящими глазами, и в пустых водяных его глазах сидела мертвая сосущая
мысль, как каменная гора на дороге домой.
Чайка юлила под ногами, а Волчек молча стоял вдалеке и смотрел. Ему
оставалось одно -- либо издохнуть, либо дождаться первой собачьей свадьбы и
cхватиться с другими кобелями из-за Чайки. Но Волчек оставался посредине и
раздумывал. Тут была его худшая гибель, и он видел сны, пугался и жил хуже
мертвого.
-- Волчек, Волчек, Волчек... -- Я прошептал это и погладил его. Он
прижмурился и заблестел глазами. На миг он ожил и понял, что я жалею и люблю
его, как меня жалеет отец. Может, он и глазами заблестел оттого, что понял
мою жалость и любовь, взял знание, и в первый раз сзади сияния жизни не было
черноты и угнетения.
-- Волчек, Волчечек...
Волчек от радости подметал хвостом и повизгивал. Отчего раньше я не
догадывался гладить и обнимать его? Нет, тогда бы он понял мой обман и
потерял свое первое верное знание, что есть любовь в жизни и сочувствие.
Волчек вертанул шеей, и я увидел, какая у него не собачья, почти
человеческая круглая задумчивая голова...

Андрей Платонов   
«Волчек»