Бодался теленок с дубом

Александр Солженицын. Бодался теленок с дубом
Очерки литературной жизни

------------------------------------------------------------
Издание: А. Солженицын; "Бодался телёнок с дубом", Очерки
литературной жизни. Париж, YMCA-PRESS, 1975.
Последние исправления: 11 июня 2004
------------------------------------------------------------

ОГОВОРКА

Есть такая, немалая, вторичная литература: литература о
литературе; литература вокруг литературы; литература,
рождённая литературой (если б не было подобной перед тем,
так и эта б не родилась). Сам я, по профессии, такую
почитать люблю, но ставлю значительно ниже литературы
первичной. А написанного всего так много, а читать людям всё
меньше досуга, что кажется: мемуары писать да ещё
литературные - не совестно ли?
И уж никак не предполагал, что и сам, на 49-м году
жизни, осмелюсь наскребать вот это что-то мемуарное. Но два
обстоятельства сошлись и направили меня.
Одно - наша жестокая и трусливая потаённость, от которой
все беды нашей страны. Мы не то, чтоб открыто говорить и
писать и друзьям рассказывать, что думаем и как истинно было
дело - мы и бумаге доверять боимся, ибо по-прежнему секира
висит над каждой нашей шеей, гляди опустится. Сколько эта
потаённость ещё продлится - не предсказать, может многих нас
раньше того рассекут, и пропадёт с нами невысказанное.
Обстоятельство второе - что на шею мне петля уже два
года как наложена, но не стянута, а наступающею весной я
хочу головой легонько рвануть. Петля ли порвётся, шею ли
сдушит - предвидеть точно нельзя.
А тут как раз между двумя глыбами - одну откатил, перед
второй робею, выдался у меня маленький передых.
И я подумал, что может быть время пришло кое-что на
всякий случай объяснить.

Апрель 1967


ПИСАТЕЛЬ-ПОДПОЛЬЩИК

То не диво, когда подпольщиками бывают революционеры.
Диво - когда писатели.
У писателей, озабоченных правдой, жизнь и никогда проста
не бывала, не бывает (и не будет!): одного донимали
клеветой, другого дуэлью, того - разломом семейной жизни,
того - разорением или непокойной невылазной нищетою, кого
сумасшедшим домом, кого тюрьмой. А при полном благополучии,
как у Льва Толстого, своя же совесть ещё горше расцарапает
грудь изнутри.
Но всё-таки нырять в подполье и не о том печься, чтобы
мир тебя узнал, а чтобы наоборот - не дай Бог не узнал, -
этот писательский удел родной наш, чисто русский, русско-
советский. Теперь установлено, что Радищев в последнюю
часть жизни что-то важное писал и глубоко, и
предусмотрительно таил так глубоко, что и мы теперь не
найдём и не узнаем. И Пушкин с остроумием зашифровывал 10-ю
главу "Онегина", это знают все. Меньше знали, как долго
занимался тайнописью Чаадаев: рукопись свою отдельными
листиками он раскладывал в разных книгах своей большой
библиотеки.

Страницы: (394) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Причина смерти его, впрочем, была та же, что и
у бедных гадов, и ее Персиков определил сразу:
- Бескормица!
Ученый был совершенно прав: Власа нужно было кормить мукой, а жаб
мучными червями, но поскольку пропала первая, постольку исчезли и вторые.
Персиков оставшиеся 20 экземпляров квакш попробовал перевести на питание
тараканами, но и тараканы куда-то провалились, показав свое злостное
отношение к военному коммунизму. Таким образом, и последние экземпляры
пришлось выкинуть в выгребные ямы на дворе института.
Действие смертей и в особенности Суринамской жабы на Персикова не
поддается описанию. В смертях он целиком почему-то обвинил тогдашнего
наркома просвещения.
Стоя в шапке и калошах в коридоре выстывающего института, Персиков
говорил своему ассистенту Иванову, изящнейшему джентльмену с острой
белокурой бородкой:
- Ведь за это же его, Петр Степанович, убить мало! Что же они делают?
Ведь они ж погубят институт! А? Бесподобный самец, исключительный экземпляр
Пипа американа, длиной в 13 сантиметров...
Дальше пошло хуже. По смерти Власа окна в институте промерзли насквозь,
так что цветистый лед сидел на внутренней поверхности стекол. Издохли
кролики, лисицы, волки, рыбы и все до единого ужи. Персиков стал молчать
целыми днями, потом заболел воспалением легких, но не умер. Когда оправился,
приходил два раза в неделю в институт и в круглом зале, где было всегда,
почему-то не изменяясь, 5 градусов мороза, независимо от того, сколько на
улице, читал в калошах, в шапке с наушниками и в кашне, выдыхая белый пар, 8
слушателям цикл лекций на тему "Пресмыкающиеся жаркого пояса". Все остальное
время Персиков лежал у себя на Пречистенке на диване, в комнате, до потолка
набитой книгами, под пледом, кашлял и смотрел в пасть огненной печурке,
которую золочеными стульями топила Марья Степановна, вспоминал Суринамскую
жабу.
Но все на свете кончается. Кончился 20-й и 21-й год, а в 22-м началось
какое-то обратное движение...

Булгаков Михаил Афанасьевич   
«Роковые Яйца»